Знаете, за все наше, казалось бы, безграничное время я мало чему научилась. Нет, я не научилась ценить мгновения, про которые так любят щебетать румяные девицы, дни, да и просто следить за временем - я все так же сваливаю все дела на забытый последний момент, а за тем с горящим пламенем в руках  бросаюсь с головой в работу. Даже по сути и сейчас, вместо того, чтобы рассказывать о трагической судьбе бедняги Шуберта, я мерно нажимаю на клавиши и подставляю свое лицо равнодушному свечению монитора, удивляясь как он еще может терпеть мои уже формально отсутствующие сонные глаза. И завтра я все так же буду падать на парту от будоражащего заспанного сознания кофе, пролитого горячим сладким водопадом в пустой унылый желудок. Все к тому, что я так и не научилась заботиться о здоровом сне, питании и о прочих нужностях жизни, о которых мне настойчиво твердили. 
 Хотя я научилась вести светские беседы. Теперь я точно знаю, в какой именно момент нужно учтиво наклонить голову, поднести руку ко рту, замереть в удивлении или же наоборот, я понимаю, когда требуется благочестиво улыбнуться и даже как завистливо ахнуть глазами, задыхаясь от чужих поцелуев. Только вот когда тебе рассказывают о тяжелом существовании песцов и о том, что их мех все так же ценен, ты начинаешь осознавать, что это полный...  горностай.
 Одним словом, это было и будет вранье. Все равно что пойти на поводу у плаксивой, рабской, лицемерной морали, процветающей в этой гребанной жизни. Так мы снимаем с себя ответственность, и великодушно даруем окружающим права нас обвинять.

 Я хотела бы, чтоб поскорее уж начиналась весна. Весной и воздух пахнет по-особенному, и сердце радуется, словно ты только что заново родился, и небо приобретает совершенно замечательные оттенки. Нет, не то что бы этой зимой я несчастлива, и мне почти что даже не холодно, но... Но солнце пропадает из мира, а его краткие визиты только подчёркивают безобразие снега на улицах. Весной даже грязь выглядит донельзя уместной, правильной.
Однокрылые птицы не летают - их бросает из крайности в крайность, они падают на дно океана, но остаются живыми. Их полет не высок, предел - пятиэтажка, но той самой крыше, где рождаются совсем неуместные желания и мысли. Эти птицы глубоко самоотверженны, они сказочно свободны, но заплатить за эту свободу уже приходилось и еще придется ценой душевной инвалидности. Сейчас я отчетливо осознаю, что своим лицом вновь почувствовала горячий шероховатый асфальт. 
Мне хотелось бы завтра проснуться с восходом солнца, побежать на улицу, смотреть как небо разгорается красно-золотым пожаром, дышать прерывисто, но непременно - полной грудью, наполняясь силой и пробуждением мира.

Имеет ли человек право ради собственного счастья сделать больно другому человеку? 
Да, имеет. 
Не моя вина, что все те люди, которым я когда либо делала больно, были ко мне  привязаны. Моя вина лишь в том, что нити, связывающие нас, я обрезала ржавым ножом слишком поздно и неумело. Мне жаль, искренне жаль, но я не желаю всю жизнь быть в ответе за тех, кто приручился сам, терпеть их обречённую тоску, отравляющее душу желание обладать мною хотя бы так, если уж иначе не получилось. Я не желаю взращивать вечный цинизм.
Ради себя, ради своего счастья и душевной гармонии, я избавлюсь ото всех, само присутствие которых в моей жизни мне неприятно и уже несущественно. Нет совершенно никаких причин испытывать сейчас чувство вины, поскольку отношения только на этом чувстве вины и строились. Мне было жаль их, таких непонятных и отверженных,  полных неразрешимых проблем. Наверное, во мне жила слепая надежда, что мне удастся когда либо помочь им радоваться, но вместо этого они постепенно отравляли мою жизнь своей безысходностью. Нельзя строить отношения, основанные на жалости, чувстве долга или же вины. 
И я действительно рада, что мне не нужно будет больше демонстрировать наигранную радость от встречи. Возможность больше не видеть - облегчение. Значит, всё сделано правильно?